Каменская — это я?

На вопросы нашей газеты отвечает Александра МАРИНИНА

— Марина Анатольевна, после того как по вашим романам был снят сериал «Каменская», вам как автору пришлось на себе испытать все плюсы и минусы экранизаций?

— В юности мне нечасто в жизни случалось сначала прочесть книгу, а потом смотреть экранизацию. Люди старше на 10—15 лет, естественно, сначала читали, потом смотрели, а я принадлежу к тому, не знаю, счастливому или несчастливому, поколению, которое самые известные экранизации сначала посмотрело, а потом уже читало. Мне было совсем немного лет, когда вышел фильм «Война и мир», и лет в 7—8 я его смотрела, а уже в 12—13 читала. Тот французский фильм «Три мушкетера», который совсем недавно повторяли по ТВ, фильм моего детства, я смотрела восемь раз, знала наизусть. Когда потом стала читать роман, была страшно разочарована. И у меня с детства сформировалось устойчивое впечатление, что экранизация всегда достаточно далеко стоит от набранного буквами текста и ни одно кино не бывает похоже на книгу. И это нормально.

— Не было опасений, что тот, кто познакомится с вашими героями сначала в кино, а потом начнет читать книги, испытает те же чувства, что и вы над романами Дюма?

— Не было. Если человек по складу ума склонен читать то, что я пишу, он будет это читать вне зависимости от того, посмотрел он экранизацию или нет. Я со своим вкусом, своими пристрастиями не влюбилась бы в роман Дюма ни при каких условиях, а фильм мне понравился. То же самое может произойти и с экранизацией моих книг.

— Реанимация нашего кино началась с сериального жанра, а сериалы ожили за счет детектива.

— Любой сериал, не обязательно детективный, привлекает больше внимания. Такое обилие именно детективных сериалов вызвано тем, что для них есть литературная основа. Аналогов в других жанрах нет. Когда есть основа, есть возможность все прочитать и решать, ввязываться в это дело или нет. В случае с оригинальным сценарием можно финансово влипнуть, заявка может быть складненькой, а результат будет провальным.

— У нас жизнь сейчас такая, что именно детективный жанр процветает.

— Любви в нашей жизни гораздо больше, чем криминала, но почему хороших любовных романов нет, а детективные появляются — я не знаю. Не исключаю, что написать хороший любовный роман труднее, чем детектив.

— Не возникало желание попробовать?

— Нет, и в этом — одно из объяснений, почему процветает детективный жанр. Детектив — это универсальная форма, в рамках которой можно написать и семейную сагу, как это делает Сидни Шелдон, и производственный роман, как это делал Хейли. Детектив — очень удобный жанр.

— Вы легко согласились на экранизацию ваших произведений?

— Я легко согласилась с идеей, что мои книги могут быть экранизированы. Но путь от первого предложения до договора с НТВ-кино был очень долгий. До договора с НТВ-кино было несколько предложений, с которыми я не могла согласиться. Не устраивало отсутствие гарантий, что проект, начавшись, не умрет на середине.

— С НТВ-кино у вас договор на экранизацию всех ваших произведений?

— Нет, только на экранизацию тех восьми романов, которые уже сняты.

— Продолжение не предвидится?

— Предвидится. Это будут тот же режиссер, тот же продюсер, но, по всей вероятности, другая телекомпания. У меня лично нет никаких претензий к НТВ-кино, но по объективным причинам этот альянс затруднен.

— Это связано с тем, что продюсер сериала Валерий Тодоровский перешел на РТР?

— И с этим тоже.

— Что планируется экранизировать в следующем пакете?

— По предварительным наметкам, авторы сериала хотели бы поставить «Украденный сон», «За все надо платить», «Мужские игры» и «Иллюзию греха».

— В ваших произведениях персонажи переходят из романа в роман, в их жизни происходят какие-то события. То, что экранизация идет не в той последовательности, в которой вы писали романы, что некоторые сюжетные линии и герои пропадают, а некоторые компилируются, не нарушает в вашем представлении логику?

— В моем представлении нарушает, но что с этим сделать! Мне понадобилось довольно мощное интеллектуальное усилие, чтобы понять, что потери неизбежны и это действительно необходимо. Но, конечно, есть те потери, которые для меня очень обидны. Так, в экранизации «Убийцы поневоле» потерян образ генерала Вакара. В книге я старалась выписать всю его судьбу, чтобы было понятно, что он не хочет совершать эти убийства, но совершает, так понимая свой долг. В фильме же он просто банальный мститель, и непонятно, почему он должен вызывать такое сочувствие.

— Если расследующие преступление должны абстрагироваться от трупов и всего того ужаса, который окружает любое преступление, то писатель пишущий должен, наоборот, пропустить все через себя. Как ваша психика выдерживает?

— Моя выдерживает. Это разные вещи — описать, как кто-то кого-то убил и лежит труп, или же тяжелые переживания персонажа, даже не связанные непосредственно с преступлениями. В последней книге есть сцена, в которой Настя нашла приблудного щенка, привязалась к нему, а потом приходится отдавать щенка хозяину. Я рыдала, когда писала. Текст набирала буквально на ощупь, слезы застилали глаза.

— Когда вы описываете Каменскую, не боитесь себя выдать, что все ее мысли и поступки автоматически припишут вам?

— Боюсь, и периодически на это нарываюсь. Когда вышла первая книга, моя мама спросила: «Маня! У тебя, что, спина болит?! А ты мне никогда не говорила!» Когда-то я имела неосторожность признаться, что Каменская — это я, и теперь хода назад нет. Я понимаю, все, что написано о Насте, будет отнесено на мой счет, и теперь в ущерб роману приходится многое недописывать. Меня часто упрекают, что для Насти не существует секса. Да существует! Но я не могу описывать, как Настя занимается любовью с Чистяковым. Для меня это то же самое, что на всю страну показать порнофильм о собственной интимной жизни.

— В одном из ваших интервью упоминалось, что первоначально в образе Каменской вы представляли Веру Глаголеву.

— Нет, это уже домыслы журналистов, я этого никогда не говорила. Я-то представляла себе актрису Дарью Михайлову. Она много лет не снималась, и как она выглядит и играет сейчас, я не знаю. Представление о ней у меня осталось по фильму «Остров». Это было до того, как я придумала Настю Каменскую. И когда я придумывала, у меня перед глазами стояла Дарья Михайлова.

— Теперь, когда пишете дальше, представляете уже Яковлеву?

— Нет. Яковлева сыграла прекрасно, но невозможно перебить двадцать две написанные тобою книги. Чисто внешне у меня все равно остался образ Михайловой. Но тем не менее в последней книге Настя постриглась и стала думать о том, что она плохо стала видеть, надо носить очки.

— Ошибки и неточности в сериале есть?

— Есть, конечно. В фильме «Смерть и немного любви» идет обыск. Лесников выносит из комнаты пистолет и говорит: «Понятые, смотрите!» У меня-то все написано правильно. Конечно, понятые должны быть в той комнате, где идет обыск, но сценаристы — не специалисты. Теперь я сделала вывод, что когда подобные сцены снимаются, на площадке должен быть консультант. Другая неточность: когда в дверь Настиной квартиры подкладывают взрывчатку, над дверью почему-то оказывается четыре звонка. Напутали с датами в «Убийце поневоле»...

— Специалисты, с которыми я разговаривала, отрицали саму возможность создания некоей «тарелки», которая транслировала бы в одну сторону положительное, а в другую — отрицательное излучение, влияющее на уровень преступности в этом районе, как описано в одном из ваших романов.

— Этот сюжет мне рассказали военные. Не знаю, как это сказалось на преступности в данном регионе. Но прибор по инструкции полагалось испытывать в безлюдной местности, где его можно было проверить только на бурундучках, а важно было понять, как он воздействует на человека. Поэтому прибор испытывали в людных местах. Дальше я не углублялась, вся книга написана не ради этого, а ради одной сцены, когда Настя, которую командируют в группу по расследованию убийства известного тележурналиста, спрашивает, почему нужно бросать дело, по которому гибнут люди, и заниматься убийством одного, хоть и известного человека.

— На вашем сайте в Интернете есть упоминание об украденном из вашего компьютера новом романе. Что это за детективная история?

— Была такая неприятность. В тот момент, когда я работала, подключенная к Интернету, кто-то залез — есть же мастера взламывать чужой компьютер — и стер больше половины нового романа.

— Вы не сохраняете написанное на дискете?

— Раньше делала это по необходимости, потому что работала и дома, и на рабочем компьютере, — почти все мои романы написаны на службе. С 1998 года я осела дома, у меня не было необходимости ничего сохранять. Но домашний компьютер к Интернету не подключен, а последний роман я писала в офисе моего литературного агента на Чистых прудах. Здесь есть Сеть, и в тот момент, когда я отвечала на письма по электронной почте, кто-то порезвился. И все написанное с прошлого октября по этот май было уничтожено.

— Напророчили. У вашей же Томилиной в «Черном списке» украли компьютер, и она решила бросить этот роман и писать другой.

— Мне хотелось дописать этот. До кражи он назывался «Беспристрастный взгляд», и основная идея была в том, что беспристрастного взгляда не существует, но в процессе переписывания идея видоизменилась и свелась к тому, что абсолютный выигрыш невозможен. Новое название романа «Когда боги смеются».

— Какова технология создания романа? Вы пишете подряд или по отдельным сценам, сюжетным линиям?

— Пишу только подряд. Если не знаю, что дальше, не перескакиваю, а останавливаюсь и думаю. Иногда полчаса, иногда три месяца. Обычно я представляю себе, с чего все должно начинаться, иногда — чем должно закончиться, и две-три опорные точки внутри. И пишу, как пишется. Я понимала, что это неправильно, и решила свой двадцать второй роман написать «правильно». Я его весь придумала, расписала на маленьких листочках по эпизодам, на большом столе скомпоновала последовательность и по этой проспект-рукописи начала писать. А когда книжка пропала, поняла, что этот способ не для меня, и переписывала уже по-старому.

— В романах сотни героев со своими судьбами, переживаниями. Вы не становитесь немножко Плюшкиным, когда каждый случай из жизни, каждое наблюдение надо тащить в новый роман?

— Такие позывы бывают. Окружающие меня люди знают, что одно из часто употребляемых мною выражений: «Ой, в книжку просится!» «Надо запомнить», — говорю я и через полчаса забываю. Но мне только кажется, что я забыла. Все это вдруг вылезает, когда я пишу. Только потом муж или подруга скажут: «Ой, Мань, то, что мы полгода назад видели!»

— В ваших романах преступления часто крутятся вокруг издательского бизнеса.

— Часто — это как?! Если речь идет о трех романах из двадцати двух, это нельзя сказать «часто».

— Но процентное соотношение не влияет на ощущение читателя. Создается впечатление, что писатели — люди подневольные, издательский бизнес криминален и идет эксплуатация писателей издателями.

— А как может быть иначе?

— На вашем же сайте я прочла реплику огорченного читателя, узнавшего, что вы живете в двухкомнатной квартире: «А кто же тогда живет в загородных особняках?!»

— Издатели. И это нормально. Издательское дело — это бизнес. Другое дело, что на Западе книжка в твердом переплете стоит 20 долларов, у нас — доллар. Но там и тираж 30 тысяч считается хорошим, а 80 тысяч — уже бестселлер. Там писатель получает «роялтис» — отчисление с продаж. А у нас наладить систему отчислений с тиража невозможно, потому что там книга имеет твердую цену, у нас цена может разниться очень заметно. Поэтому у нас писатели получают только гонорар.

— За такой короткий срок двадцать два романа — в среднем по три романа в год.

— Это как среднюю температуру по больнице высчитывать: у одних трупы остывающие, у других — 42, в среднем — 36,6. Последние три года по одному роману, до этого писала больше. Когда я служила, писала гораздо больше, и это естественно. Я писала каждую свободную минуту на службе, вечером, в субботу-воскресенье, в отпуске. Как только я ушла со службы, все резко изменилось. Кроме того, когда я служила, я была еще мало кому интересна, журналисты приходили раз в месяц, не было зарубежных поездок. А сейчас я много езжу, романы переводятся на восемнадцать языков. Но когда я понимаю, что все это переваливает за критическую массу и начатая книжка мне этого не простит, я прекращаю все поездки и живу в очень жестком режиме.

— Читатели других стран, наверное, воспринимают ваши романы несколько иначе, чем российские.

— Испанских читателей больше интересует психологизм, итальянских — криминальный сюжет, французов — подробности повседневного быта.

— За все время, что с вами общаются журналисты, какой вопрос был самым интересным?

— Мне задали его в Испании, и я, к сожалению, не смогла на него ответить. Журналист прочел «Игру на чужом поле» в испанском переводе и спрашивал о сути новейшей продвинутой психотехники, которой, по его мнению, пользуется моя героиня, и о моем собственном отношении к тому, что люди подобной техникой пользуются. Я даже не поняла, о чем он говорит, и действительно не знала о сути подобной техники — «Я — ребенок», «Я — взрослый» и поиске компромисса между ними. Просто я сама так делаю чисто интуитивно, поэтому и описала. Мне гораздо интереснее до чего-то дойти самой, чем пользоваться чьими-то наработками.

— Специалисты-психологи не находили каких-то неточностей, несоответствий в ваших описаниях.

— Пока подобного не случалось, а даже если и случится, ответ простой: «Я же так поступаю».

— «Я» — это Каменская, а если вы описываете преступника?

— Неважно, все равно я описываю собственный опыт. Любой психологический прием — это или мой опыт, или я специально проверяю его на себе.

— И какими бывают результаты проверок?

— Не скажу.

Елена АФАНАСЬЕВА
31.08.2000